Ведьмы — они тоже бабы. Не совсем, чтобы обыкновенные, но всё у них как у всех устроено. А бабе завсегда интереснее да веселее, когда мужик рядом есть. Веселый да из себя красовитый.

А чего, спрашиваешь, замуж не иду? Да то на нас проклятие такое наложено, что любовь у нас, у ведьм, один раз в сто лет случается. А без любви какая ж свадьба? Горе одно, да человеку хорошему расстройство. Они ведь, мужики-то, все понимают. Когда их баба любит, а когда так просто, обычай соблюдает. Молчат только из суровости.

Ну да не про то сказ.

Как-то раз посватался ко мне Савелий-молодец, из кузницы кузнец. А тут и мои сто лет кончились, пора пришла. И полюбила я Савелия кузнеца со страшной силой. Ведьмы-они знаешь, как любят? Страшное дело! Столько этих эманаций любовных за сто лет накопится — что держите меня семеро, восьмой, помогай!

Вот стали мы с Савелием жить-поживать да добра наживать. Нарадоваться друг на дружку не могли!

А Савелий — он бабник был лютый. И вот, по первому веремени-то, он успокоился, а потом натура его верх стала брать. Мне скажет, мол, в кузне кует, у купца дело срочное, карета поломалась, а сам — в питейный дом. И гуляет там с девками непотребными до зари.

Я сначала знать не знала да думать не думала. Верила в карету да в купца. Да и зачем родного человека неверием обижать?

А потом как-то приходит он домой да и говорит: хошь казни ведьма, хошь милуй, а я другую полюбил и жить теперь с нею буду. А ты — пошла прочь, надоела, да и с ведьмой-то мне зазорно жить! Сказал так и ушел.

Ох, стала я горевать да слезы лить. Любила ж его, окаянного, да верила. Потому ведьмы — они по всем статьям бабы. А такое любой обидно будет.

Тоскавала я да горевала, да не знала, куды себя от этой тоски девать. В книги заглянула чародейские, а там сказано: «полюби себя, отвлекись да займись чем приятным». Так я эту книжку и швырнула об печку! Какой тут «отвлекись да займись», если все думы об нем, проклятом, да об ней, змее подколодной, да из рук все валится, и приятное и нет!

А в другой книжке сказано: «коли любишь — порадуйся, что обрел человек счастье, пусть и тебя к херам послал. А коли не радуешься, то есть ты человек дурной и место твое — с чертями в преисподней».

Эту книжку я прочла да призадумалась. И правда, думаю. Дурной я человек! И еще хуже мне от этого стало. И по Савелию слезы лью, и по собственному непотребству. И долго так ходила, радоваться за него старалась.

А потом как-то ночью встала, взяла книжку эту — да и бросила ее в огонь! Лютость во мне проснулась страшная! Ведьмы — оне бабы обычные, но, если кто разозлит сильно, лютые, как волк голодный!

Вот я книжку сожгла — и давай Савелия да эту суку шелудивую ненавидеть. От всей души ненавидела! Ох, и казней египетских я им напридумывала! И как медведи их в лесу задрали, и как опричные люди их из пищалей застрелили за окаянство, а я командовала, и как изба их сгорела, и как дети у них все дураками родились — много чего! И лютовала так доолго, почитай, неделю! Всякое плохое и страшное про них думала, и книжке назло, и потому что заслужили!

А потом гляжу — а нету больше любви-то у меня к Савелию! И хозяйством снова с удовольствием занимаюсь, и делами своими чародейскими. А то, что думала я про него жестокие мысли — так то и нужды нет! Мои мысли и право имела! Убивать-то не пошла, да и не собиралась! Больно надо по этапу из-за этого охломона отправляться! Тьфу!

Думаешь, с Савелием что дурное от этого приключилось? Да ни божжечки мои! Живет, хлеб жует, от зазнобы своей коромыслом по хребту получает да в питейный дом к девкам гулящим бегает. Ничегошеньки с ним мои мысли злые не сделали!

Да и не могли сделать. Много в людях суеверия этого всякого, в черный глаз да смертельную порчу. А мир все равно по божьим законам живет. Ни один чародей их не пересилит, да и нужды нет!

Потому думай, что думается, да чувствуй, что чувствуется. А книжек глупых на свете много, даром, что в перерлете кожаном! Наплюй! Может, дурак какой написал, а ты от них маешься!